1863x

История, История России

Норд-Ост. 24 октября — День Второй.

1863x, 24 октября 2014

Продолжаем публикацию заложника Александра Сталя, который пережил ужас Норд-Оста. Первая часть воспоминаний тут — http://1863x.com/nord-ost-23/

24 октября 2002 года. Норд-Ост — день второй.

«В первую ночь спать не хотелось. Все тихо переговаривались с соседями, рассказывали, как кто попал на мюзикл – кому – то билеты подарили, кто-то вздумал пойти в последний момент. Обсуждали шансы выжить. В первый день все сходились на семидесяти процентах, потом прогнозы становились мрачнее. Рассказывали о себе, стараясь не касаться планов на будущее, за одним исключением – кто — что сделает в первую очередь когда освободиться. В основном народ собирался пойти в церковь и проставиться шампанским. Молились, но в основном своими словами – мало кто знал до конца даже «Отче Наш». Много шутили. Шутки были, пожалуй, очень примитивными, но нам от них становилось весело. Громко никто не смеялся после того, как один боевик наорал на заржавшую группу парней.

Вообще, организм вел себя очень странно – я засыпал минут на пятнадцать, а казалось, что спал несколько часов. Сердце билось с частотой 100-120 ударов в минуту. Сильно потел, мучила жажда. Есть не хотелось. Спать сидя, да и просто сидеть было неудобно. Болела спина, а у некоторых, похоже, были и другие проблемы, связанные с долгим сидением.. Пересаживались на пол, снимая спинки кресел. Это помогало, но ненадолго. Между тем все острей, тяжелее вставал вопрос – что дальше?

Вспоминая, что было самым сложным в эти дни, я бы выделил три чувства. Во-первых – беспомощность. Я, как мне кажется, очень трезво просчитывал, что  смогу сделать. Сотового у меня не было, слать сообщения я не мог. Любая попытка к сопротивлению была обречена – я бы, конечно, без труда вырвал у шахидки пистолет, и даже, может быть, уложил 2-3 террористов, но остальные бы прикончили меня сразу же, не дав развиться успеху. Причем это стоило бы жизни еще нескольких заложников. Даже если бы мне помогли, и мы обезвредили бы большую часть боевиков, что, конечно, уже совершенно невероятно, остальные успели бы привести в действие бомбы. Я понимал, что, даже пожертвовав жизнью, ничего сделать, никого спасти,  в такой нельзя. Это мучило больше всего.

Во-вторых – мысль, что, может быть, все мучения напрасны – вот, мы сейчас здесь промучаемся от жажды и страха, а через несколько дней все равно погибнем. Но эту мысль я успешно отогнал воспоминанием о том, что многие люди боролись за жизнь и в более безнадежных ситуациях, и выживали.

Наконец, в – третьих – ощущение полной безвыходности. Потом это чувство даже пересилило первые два. Я понимал, что ради нас никто выводить войска из Чечни не будет – нас здесь человек семьсот, а вывод обернулся бы смертью нескольких тысяч. Значит, оставался штурм. Но как штурмовать здание, обложенное бомбами, где через ряд сидят шахидки с пластитом, а у всех боевиков в руках гранаты. Шансов выжить не было. Наиболее вероятным нам представлялся такой вариант – наши объявляют о выводе войск, боевикам и заложникам дается коридор в Чечню, мы переходим из зала в автобус, и в это время проходит штурм. Правда, и в этом случае шансы выжить рассматривались как пятьдесят на пятьдесят.

Были и другие черные мысли – о родных, друзьях. О себе думалось как-то меньше, вернее – не хотелось думать. Немного утешала мысль что скоро я узнаю, «какие сны в том смертном сне присниться». На эту тему хорошо пошутил мой сосед. «Вот мы сейчас умрем, кто-то попадет в ад, а там опять эти (боевики) сидят. Вот радости то будет от такой встречи!».

Много думал об А. Как бредово все получилось! А ведь мог взять билеты на другой день или на другой мюзикл. Но нет – я давно хотел именно на «Норд-Ост», а среда был наиболее удобный день для обоих. Иногда, поглядывая на часы, думал, что сейчас делается в институте, что делают друзья. Пытался читать – под рукой была программка «Норд — Оста», в том числе и на английском языке. Старался запоминать новые слова, но получалось плохо.

В первую же ночь народ начал писать записки. В основном в ход шли программки. Ручек не хватало, но к счастью на нашем ряду они были. Кроме того, террористы раздали детям «сувенирные» ручки мюзикла, чтобы те могли порисовать. Записки боевиками не возбранялись, но им они, похоже, не нравились.  Я написал А. несколько записок, получил ответы. А. по-прежнему была на высоте, но чувствовалось, что она очень устала.

Маленькие дети на балконе организовали из записок целую игру, похоже мало отличая её от действительности. У них там действовало что – то вроде «подполья», был даже свой «шифр», разумеется элементарно просчитываемый в уме. Но, главное, что дети держались. Записки нас немного подбодряли, было чем заняться – писать самому или передавать чужие все же веселее, чем тупо ждать своей участи. Хотя – что напишешь в таком письме? Как подбодрить, когда всем понятно, на каком волоске от гибели мы находимся?

Утро началось с того, что боевики пропели свою молитву. Потом снова стали пускать в туалет – ночью не пускали. Вот и все отличие от темного времени суток.

Аслан принес откуда-то маленький черно – белый телевизор, изображения на котором почти не было видно, а вот слышно – достаточно хорошо. По нему мы довольно часто смотрели новости.  Удивлялись, почему власти даже на словах не заикаются о выводе войск – это бы хоть немного успокоило террористов и разрядило обстановку. Зато порадовали слова Путина о том, что приоритетная  задача – сохранение жизней заложников. Хотя все и понимали, что это только слова. Переговорщикам (Немцову, Хакамаде, Кобзону) были рады – пока идут переговоры — мы живы. Но всерьез их усилия не воспринимали – понимали, что реальной власти у них нет. После основных новостей телевизор выключали, причем об этом просили сами заложники – слушать всевозможных «экспертов» и «журналистские расследования» было очень тяжело. Боевики мягко говоря скептически относились к призывам различных политиков отпустить заложников. Когда к ним с таким призывом обращался какой-нибудь исламский лидер, они начинали это обсуждать на своем языке, но было понятно, что никого отпускать они не намерены.

Когда по телевизору зашла речь об обмене части заложников на Кадырова мой сосед спросил шахидку, готовы ли они на это. Она развеселилась и сказала, что за Кадырова отпустила бы всех и взорвалась бы вместе с ним. Другие боевики сказали, что всех за него, конечно не отпустят, но за него готовы на уступки.

Я спросил у шахидки, что с нами будет, когда наши согласятся на вывод войск. Она ответила, что все поедим в Чечню. Я сказал, что для нас это равносильно смерти, ведь там нас точно расстреляют. Она улыбнулась и сказала, что как раз в Чечне нас отпустят – там мы никому не нужны. И что нам ничего не угрожает, если наши власти будут себя вести правильно.

Иногда Аслан включал магнитофон с восточными напевами – мужской голос то ли на арабском, то ли на чеченском. Некоторых это раздражало, я переносил музыку равнодушно.

Днем мы подписали «обращение» к президенту с просьбой выполнить требования боевиков. Я сначала решил не подписывать, но в итоге все же подписал, подумав, что никакой юридической силы оно не имеет, а польза от этого будет – для полноты списка заложников. Потом одна женщина (кажется именно она была врачом) по приказу террористов брала у заложников интервью. Рад, что мне не пришлось отвечать на её вопросы – пришлось бы либо врать, либо подвергать свою жизнь еще большей опасности. Боевики принесли фотоаппарат и долго фотографировали заложников. Кажется, я тоже попал в некоторые кадры. Потом нам сказали, что приехали журналисты НТВ, но в зале я их не видел.

Кажется именно на второй день боевики читали со сцены что – то вроде лекции, где объясняли, что не хотят нам зла, что во всем виноваты российские власти, которые нас бросили. Боевик, читавший лекцию, сыпал фразами из Корана, мне особенно запомнилось что «Рай находится под тенью сабель». Вообще, похоже что в его голове царила полная каша – месть за родных, война за освобождение, джихад, все смешалось. Любой полуграмотный богослов легко не оставил бы от его высказываний камня на камне, если бы, конечно, боевик стал с ним спорить. Они все были очень уперты, твердили зазубренные, явно кем-то вдолбленные фразы вроде той, про рай и сабли. Вообще, я не испытывал к террористам ненависти – мне было жаль, что кто-то поставил их на путь зла и войны, отнял у них нормальную жизнь. Не думаю, что у меня был при этом стокгольмский синдром.

Несколько раз на сцене появлялся Г.Васильев. Он, кстати, потушил возникший было в оркестровой яме пожар. К сожалению не помню, когда точно это было. Васильев вовсю общался с боевиками, пытаясь хоть как-то контролировать ситуацию. Он был молодцом, вел себя очень достойно. Мне очень нравятся его песни. Давно хотел его увидеть. Кто же знал, что увижу его именно при таких обстоятельствах.

Самыми страшными часами за все дни, проведенные в заложниках, конечно же можно считать вечер второго дня. Боевики занервничали, стали часто и громко переговариваться на чеченском. Один из них сказал нам – «Ваши решили штурмовать, прощайтесь друг с другом!». Потом женщины собрались к центру балкона, что-то проговорив между собой и снова разошлись. Кто-то сказал, что они прощаются. Террористы сняли свои флаги, мужчины вышли из зала. Я спросил у боевика в синем свитере – есть ли шанс, что все обойдется. Он обернулся от двери и сказал, что, наверное, нет. Потом подумал, вздохнул и добавил – «Нет». Женщины – террористки встали поближе к сидящим заложникам. Наша шахидка сжимала в одной руке гранату, в другой – две пальчиковые батарейки. Она сказала нам – «Молитесь!» и тоже стала что-то шептать. Вообще она, похоже была самая набожная – я не видел, чтобы другие чеченки там молились. В зале несколько человек заплакали, все снова упали под кресла. Шахидка начала нас успокаивать – «Садитесь, сидите спокойно, если будет штурм, вам ничего не поможет. Мы здесь все умрем, но не бойтесь, молитесь, и мы все окажемся в раю!»

Было понятно, что это конец. Я посмотрел на часы – без десяти девять. Через пятнадцать минут будут сутки. Я где-то читал, что большинство заложников обычно погибает в первые сутки, а если они пережиты, то шансов выжить намного больше. Я подумал – «Жаль, немного не дотянули… А может еще дотянем!» Снял часы, положил перед собой. Смотрел на секундную стрелку. Было даже не страшно – интересно. Я начал читать «Верую…» Ровно в девять началась стрельба. Я подумал – «Жаль, не успел дочитать!» и приподнял голову. Чеченка снова вскочила и уже поднесла батарейки к проводам. Но стрельба, к нашему удивлению (именно удивлению, потому что все уже не надеялись) стихла. Мужчины вернулись в зал, повесили флаги, а шахидка все так и стояла, сжимая батарейки. Я смотрел на неё, повторяя про себя – «убери взрыватель, убери…» как бы гипнотизируя её. Наконец она снова села у двери. Тогда я позволил себе вздохнуть – еще не с облегчением, но, по крайней мере с надеждой.

Некоторое время после этого все сидели молча, приходили в себя, но уже через час эти переживания отошли на второй план – хватало новых эмоций.