Мятежный дух «Котика». Как был убит российский император Александр II

Утром 1-ого марта 1881 года карета императора Александра II двигалась в сторону Зимнего Дворца по набережной Петербурга. Российскому правителю предстояло одобрить в этот день важнейший документ — конституционный проект Лориса-Меликова. Проект предусматривал завершить предыдущие буржуазные реформы, привлекая к обсуждению и разработке законов представителей земств и городов.  То есть создать этакий мини-прото-парламент. Внезапно раздался взрыв — и карету сильно затрясло. Александр II не пострадал, но ему доложили, что неизвестный бросил бомбу, от которой пострадали охранники черкесы. Военная честь требовала проявления смелости и сострадания к своей охране. Александр II вышел из кареты проведать раненных — и тут подбежал молодой человек, который швырнул к ногам монарха вторую бомбу. Взрывная волна повалила всех на землю. Из раздробленных ног императора заструилась кровь. Ранения были смертельны. Александр II, теряя сознание, прошептал: «Отвезите меня во дворец… Там я хочу умереть…»

Из полицейского дневника событий: «Мужчина неизвестного звания, около 30 лет. Доставлен в полном бессознательном состоянии… Дыхание раненого поверхностное; пульса нет. На неоднократные вопросы о звании раненый не отвечал и только в 9 часов вечера на тот же вопрос отрывисто сказал: «Не знаю». Умер в десять с половиною часов вечера 1 марта.»

Молодым человеком неизвестного звания оказался Игнатий Гриневицкий. Уроженец Кличевского района Могилевской области, и один из самых ярких революционеров в период народовольчества. Его часто называли «Котиком» в  тусовке идеалистов-бунтарей.

Увлёкшись революционными идеями в студенческой среде Петербурга, Игнатий с тех пор неутомимо следовал мятежному зову. Он безуспешно ходил в народ, пытаясь образумить тёмных крестьян. Работал в подпольной типографии, раздавал листовки и газеты, агитировал рабочих. Но это не давало нужного результата.

Предсмертное завещание Игнатия Гриневицкого:

«Александр II должен умереть. Дни его сочтены.
Мне или другому кому придется нанести страшный последний удар, который гулко раздастся по всей России и эхом откликнется в отдаленнейших уголках ее,— это покажет недалекое будущее.
Он умрет, а вместе с ним умрем и мы, его враги, его убийцы.
Это необходимо для дела свободы, так как тем самым значительно пошатнется то, что хитрые люди зовут правлением—монархическим, неограниченным, а мы— деспотизмом…
Что будет дальше?
Много ли еще жертв потребует наша несчастная, но дорогая родина от своих сынов для своего освобождения? Я боюсь… меня, обреченного, стоящего одной ногой в могиле, пугает мысль, что впереди много еще дорогих жертв унесет борьба, а еще больше последняя смертельная схватка с деспотизмом, которая, я убежден в том, не особенно далека и которая зальет кровью поля и нивы нашей родины, так как—увы! —история показывает, что роскошное дерево свободы требует человеческих жертв.
Мне не придется участвовать в последней борьбе. Судьба обрекла меня на раннюю гибель, и я не увижу победы, не буду жить ни одного дня, ни часа в светлое время торжества, но считаю, что своей смертью сделаю все, что должен был сделать, и большего от меня никто, никто на свете требовать не может.
Дело революционной партии — зажечь скопившийся уже горючий материал, бросить искру в порох и затем принять все меры к тому, чтобы возникшее движение кончилось победой, а не повальным избиением лучших людей страны
февр. 1881 г.»

Не доводите «Котиков» до отчаяния.