Норд-Ост. 25 октября — День Третий.

Продолжаем публикацию уникальных воспоминаний заложника Норд-Оста Александра Сталя. Первый день здесь — http://1863x.com/nord-ost-23. Второй день здесь — http://1863x.com/nord-ost-24/

25 октября 2002 года . Норд-Ост — день третий.

Вспоминая пережитые черные дни и восстанавливая в уме события, я не раз удивлялся законам человеческой памяти. Дело в том, что отдельные эпизоды – захват, падения на пол, разговоры с боевиками – все это помнится очень хорошо. А вот восстановить последовательность событий, их очередность бывает очень сложно. Очевидно поэтому многие историки подмечали, как много ошибок допускают в своих мемуарах очевидцы различных событий. Чтобы не уподобляться мемуаристам, чьи работы только запутывают читающих, я честно признаюсь, что не могу точно вспомнить, когда произошли следующие два эпизода – приход доктора Рошаля и побег двух девушек. Сами события я помню отлично, но произошли они во второй или третий вечер мне вспомнить не удалось.

Докторов мы ждали еще с утра 24 октября. Во-первых, об этом нам сказали боевики, во-вторых — из телевизионных новостей. Рошаль (тогда мы еще не знали его по имени) появился в сопровождении другого врача, восточной внешности. Когда он вошел в зал (через «нашу» дверь, на бельэтаже) многие женщины запричитали – «спасите нас». У некоторых началась истерика. Рошаль попытался успокоить народ. При нем был саквояж с лекарствами и он вместе с несколькими заложниками – врачами стал раздавать их народу. В основном люди просили средства от сердца и давления, а также растворы для контактных линз. Меня удивило, что лекарства просили в основном не старики а молодые люди. Сам я в них не нуждался. В первый момент мне не понравилось в Рошале то, что он все делал очень медленно, как будто не слыша раздававшиеся со всех сторон просьбы помочь, но потом я понял – это правильно, если в этой ситуации суетиться – будет только хуже. Потом террористы долго кричали на Рошаля, требовали отдать «жучки». Врач отвечал террористам твердо, упоминал, что в свое время лечил и чеченских детей. Если это и произвело впечатление на бандитов, то не сильное. Потом он кого-то прооперировал в женском туалете, перевязал рану боевику (о ней я упоминал вначале).  А в это время телевизор нагонял напряжение – «волнуясь», почему доктора так долго не возвращаются. Потом уже по этому телевизору я услышал интервью Рошаля, где он рассказал об обстановке в зале. Это была первая более-менее правдивая информация о том, что же происходит с заложниками.

Так как ничего особенного от прихода Рошаля я не ждал, я решил заснуть, справедливо рассудив, что пока он находится среди нас штурм вряд ли начнут, а, следовательно, у нас есть небольшая передышка и можно хоть чуть – чуть расслабиться. Очевидно именно поэтому я не могу увязать приход врачей в общую картину событий.

Что касается побега двух девушек – событии, наделавшем столько шума снаружи здания – для нас, по крайней мере для меня, оно прошло почти незамеченным. Просто в очередной раз началась стрельба, потом террористы заволновались, мы все попадали на пол, услышали два разрыва, потом один из боевиков дал очередь над залом (человека передо мной сильно задело осколками от лампочек, так что он потом был в крови). Потом нам сказали, что сбежали две девушки, но чтобы мы не радовались, так как при этом убит один или два милиционера. Какое-то время после этого не пускали в туалет.

Хорошо помню, как на второй день над нами пролетел вертолет. Все, и террористы и заложники, занервничали, но ничего не произошло, если не считать каких-то шорохов на крыше. А может быть они нам только послышались. Сейчас я думаю, что вертолет был нужен для шумового эффекта – в это время, возможно, готовились к спецоперации.

Террористы приделали к автоматам фонарики, используя их как «лазерные» прицелы. С их помощью они долго высматривали что-то на потолке, но потом успокоились.

Время шло очень медленно. Хотя у меня и были часы, днем 25 я начал сбиваться – какой сегодня день, как долго мы уже сидим.

Террористы потребовали, чтобы мы показали им свои часы – они боялись, что некоторыми часами можно фотографировать и передавать фото наружу. Нас это немного успокоило – раз они бояться фотографий, значит надеются выжить и пока не думают нас взрывать. Мы объяснили им, что часами фотографировать нельзя. Тогда они устроили обыск в поисках записывающей и передающей аппаратуры, а также документов. Обыск был очень непрофессиональным – народ по нескольку человек выходил в проход, показывал документы, после чего выворачивал карманы. При желании можно было оставить что-либо под креслом или передать соседу. Я, кстати, спрятал у себя какой-то документ паренька из ряда напротив моего. Когда я показал студенческий билет, боевик, обыскивающий меня, спросил, на кого я учусь. Чтобы долго не объяснять, я ответил – на программиста. Он сказал, что я, наверное, хакер и попросил починить компьютеры, чтобы выйти в Интернет. Я сказал, что это не возможно – все компьютеры были уже поломаны.

Стариков «из уважения» не обыскивали, верили им на слово. В ходе обыска у учительницы нашли диктофон и долго на нее орали. Потом у одного парня нашли сотовый телефон. К этому времени все уже отдали свои телефоны, звонки были запрещены, за них грозили расстрелом. Вину парня усугубляло то, что он разделся до майки (было очень душно), а боевики по какой-то своей логике считали это то ли признаком геройства, то ли не уважения перед женщинами. Его вывели в фойе, сказали что расстреляют. Раздалось несколько выстрелов, потом парень вернулся. Мы у него ничего не спрашивали, а он сам не рассказывал. Думаю, что несколько раз выстрелили над головой. Во время обыска террористы были очень дружелюбны, много шутили с заложниками, а в конце «извинились за беспокойство».

Потом шахидка долго орала на паренька, нюхавшего сигареты (курить не пускали). По её мнению это был грех. Кто – то втихаря закурил в зале, но его образумили сами заложники.

Запомнилось, как избили паренька, попытавшегося спрятаться в оркестровой яме. Запомнилось, как Г.Васильев сказал на сцене под жидкие аплодисменты, что одна «гадалка» нагадала, что всё кончится хорошо через пять дней. Было еще несколько незначительных эпизодов, но думаю, что не стоит перегружать ими и так затянувшиеся воспоминания – вышеописанного, по-моему,  вполне хватает, чтобы понять обстановку в зале.

К вечеру 25 мы не то чтобы успокоились, а как-то свыклись со своим положением. Но тут нас ждала еще одна «беда». С «инспекцией» зала прошел Мовсар Бараев – мы узнали его, так как к этому времени его уже показывали по телевизору.  У него было довольное, уверенное, очень волевое лицо. А вот его приказ мне совсем не понравился – он приказал посадить мужчин с бельэтажа на балкон, поближе к бомбе.

Некоторые люди подсуетились и пересели поближе к женщинам. Я тоже хотел пересесть поближе к А., но там уже кто-то сел. Около бомбы мест не было, и нас стали распихивать в самые разные места. Я оказался на балконе, на самом краю, прямо у входа, рядом с боевиками. Стало очень, очень грустно. В первую очередь оттого, что не удалось пересесть к А. Я ругал себя последними словами за то, что не подсуетился и не сел около неё. Мне казалось, что я мог бы её успокоить. Но, посмотрев в её сторону, я увидел, что она держится по прежнему уверенно, что придало силы и мне. Во — вторых сидеть на балконе, да еще рядом с боевиками, казалось мне намного опасней, чем наверху. Я подумал, что здесь у меня при штурме нет ни одного шанса, но, взглянув на сидевших на балконе детей, устыдился таких грустных мыслей – дети продолжали переписываться, «шифруя» переписку, играя в подполье. Их поведение подбадривало меня, хотя усталость (и физическая и моральная) накапливалась. Я с удовольствием общался с ребятами, расспрашивал их о спектакле.

С некоторыми детьми боевики, сидящие здесь же, в охотку играли в «ладушки» и кулачки, причем очень при выигрыше, веселились, что меня, мягко говоря, удивило. Чтобы развеяться я поиграл с детьми в «подполье» – разгадав их шифр и предложив несколько других, чуть более «сложных» вариантов. Треплясь с детьми, я окончательно успокоился, но дети заснули, и снова стало скучно. Тогда я повернулся к боевикам у двери– почти все куда – то ушли, остался только террорист в красном свитере и шахидка. Попросил у них воды, они дали несколько бутылок и коробку шоколада.  Я съел одну дольку и сделал несколько глотков, чтобы поддержать силы, остальное пустил по рядам. Спать не хотелось. Так как боевики были меньше, чем в метре от меня, я стал просчитывать, как мне себя вести «если что» – попытаться схватить взрыватель? Выбить гранату? Схватить автомат, до которого рукой подать? Есть ли шансы… От таких мыслей голова пошла кругом, хорошо, что я вспомнил девиз – «Делай что должен, и будь что будет», решив, что при штурме поступлю так, как почувствую нужным в первую секунду.

К нам поднялся боевик со сцены и потребовал несколько заложников – «прогуляться — освежиться». Так как я был у дверей, то тоже попал в их число. Когда нас выводили, кто-то спросил у боевика, куда нас ведут. Он ответил – «может быть расстреляем, может — нет», и засмеялся. Страшно не было. Подумал – если что – прыгаю с разбега в окно, а там – не важно. Больше я сделать не в силах ничего.

В фойе нас построили и отдали приказ – забаррикадировать лестницу и двери. Из подсобки вытаскивали разный хлам, ставили все на подоконники или кидали на лестничную клетку, а боевик закреплял все это и минировал, ставил «растяжки». Я невольно подумал, что баррикадируюсь от своих же. Но потом решил – если будут штурмовать через окна – все равно шансов у нас нет, независимо от того, будет на них баррикада или нет. Смотреть на мир за окном было тоскливо – там – Свобода. До этого я всегда был свободен, всегда сам мог решить, идти ли мне куда-нибудь или нет. Сейчас свободы у меня не было.

Закончив, мы еще пару минут постояли в фойе, я сделал зарядку. Подумал – может, хватит ума не идти в лобовой штурм. Тогда должны выжить. Потом отогнал от себя все грустные мысли и вернулся в зал.  Наступила ночь на 26-ое октября.