Eгор Просвирнин. Лучшее.

“Мы очень обижаемся, когда нас называют “нацистами” или “фашистами”. Не потому, что там гитлер-холокост, прочая фигня, а потому, что нацизм, фашизм, коммунизм и т.п. массовые движения первой трети XX века – это развлечения для “трудящихся”. Мы же ориентируемся на изначально аристократичный русский национализм, для которого все эти “трудящиеся” в черных а-ля рабочих униформах – немножко le bydlo.”

“…меня не ебет являются ли русские европейцами или азиатами, да и будущее самих русских меня, честно говоря, тоже не особо ебет. Единственное, что меня волнует – это мое персональное удостоверение Расовой Чистоты Высшей Пробы и полагающийся к нему пакет дополнительных опций, включая пленных эфиопов с опахалами, поездки на блядки в ближайший концлагерь и нежнейшее мыло из человеческих жиров”.

“Я вообще всю литературу забросил из-за «Спутника», о чем жалею. Надеюсь, когда проект совсем встанет на ноги, я смогу выделить время для художественного творчества. В этом мое отличие от евнухов и фокусников, обсуждающих «Спутник». Журналистика – лишь одно из дел, которыми я могу заниматься, а для них побираться по редакциям – единственный свет в окошке.”

“Я хотел бы пройтись по его спине языком, от основания шеи до ануса, оставляя прерывистую скользкую дорожку. Вылизать сверху донизу, слизать весь сладковатый юношеский пот с нежной сволочи моей. У него тонкие, нежные запястья с матово-белой кожей, он выставляет их как женщина, когда курит свои дешевые сигареты. Он беден, ему от этого неловко и он постоянно смеется, пересыпая речь неумелым матерком. Я смотрю на его оскаленные в улыбке желтые зубы и улыбаюсь в ответ. Боже, какие у тебя красивые, тонкие губы. Не красные, не пошло-алые, но блеклые, нежно-нежно розовые. В них не хочется впиваться с отчаянным страстным воем, но хочется сидеть и смотреть, как они движутся, как ты произносишь слова. Читать их по твоим губам. Ты говоришь что-то неприличное, что-то про секс, твой рот заливает слюна, и ты ее поспешно слизываешь красненьким язычком. Ты девственник. Я чувствую всеми порами, как ты дрожишь от внутреннего напряжения, как ты изо всех сил пытаешься казаться непринужденным, опытным, развратным, бывалым таким пареньком, принявшим в свой анус десятки членов незнакомых мужчин, но ты слишком часто и слишком нескромно смотришь на мои bitch tits, чтобы я поверил, что тебе совсем нет дела до того, что сейчас происходит и что с тобой это было сотни раз. Я чувствую в тебе глыбу застывшего шоколада напряжения, я осторожно касаюсь твоих пальцев своими заскорузлыми, грубыми, потными обрубками и ты вздрагиваешь, и я заказываю еще один мохито, и я встаю из-за стола с грацией потного слона, перевитого связками бледно-желтого жира и шепчу на ухо краснорожему, изрезанному морщинами бармену «Добавь водки!», и он ухмыляется пошлейшей ухмылкой и ты, нервно дергаясь, пьешь водку в бокале для мохито, и члены твои расслабляются, и твой шоколад начинает таять и литься из ушей, из носа, и из глаз вместо слезок бегут маленькие вонючие шоколадные ручейки, ты расслабился сладкий сладкий мой мальчик, я нагло хватаю тебя за коленку и мну ее, как будто выбираю пончик в кондитерском магазине и уже вижу, как посыпаю бледные твои волосатые жамкие словно круассаны ноги сахарной пудрой перемешанного с димедролом метамфетамина и везу тебя озверевшего одубевшего с набирающей силой эрекцией на заброшенный склад притулившийся в городской окраине и привязываю к старой панцирной кровати медицинскими жгутами и ставлю винтом и режу режу сука режу кромсаю столярным ножом блядскую твою спину на ремни а ты смеешься и капаешь слюной на пыльный пол, истерично тряся рыженькой своей головенкой. О, о, нежная сволочь моя es_read!”

“Нет, друзья, русские имеют на Россию не больше прав, чем учащийся в университете Патрисы Лумумбы ямайский негр, приехавший сюда год назад. Мы — ничто. Мы — пыль под ногами многонационалов. И чтобы не быть предателями, и чтобы не предавать нашу Многонациональную Уродину американцам, фашистам и пидарасам, мы должны заткнуться и терпеть. Иначе в нашу древнюю столицу войдут кровавые войска кровавой НАТО, и что вы тогда будете делать? Вязать путинцев и сдавать их оккупационной администрации? Нет друзья, так нельзя.”

“Будучи 3 февраля в Киеве, я дал интервью «Громадське ТВ», где не только выглядел как омерзительный подлизывающийся хряк, но и, что гораздо более важно, наговорил украинцам массу комплиментов, на которые они исчерпывающие ответили через две с половиной недели, устроив сначала бойню в Киеве, а потом и гражданскую войну. Я пытался — в этом мой главный грех, мое преступление — украинцам понравиться и ради этого отступил от десятилетиями выработанной позиции «Украину разогнать, украинцев русифицировать, наш сапог свят»”